М.И. Артамонов

Происхождение славян.

Стенограмма публичной лекции, прочитанной в Ленинграде в 1950 г.

// Л.: 1950. 52 с.

Ред. В.В. Мавродин.

См. файл в сети.

В популярной научной литературе принято излагать только то, что уже прочно вошло в науку и считается окончательно установленным и не вызывающим сомнений. К сожалению, по вопросу, которому посвящена настоящая работа, совершенно бесспорных положений почти нет. Здесь ещё многое остаётся в области предположений.

Поэтому в данной работе в значительной мере излагаются не только общепринятые заключения по вопросу о происхождении славян, а личные мнения автора.

Характер данной работы лишает меня возможности надлежащим образом аргументировать эти мнения и привести все данные, на которых они основываются. Соглашаясь на издание настоящей работы, я хочу, чтобы читатели рассматривали её в качестве проспекта большого исследования, в котором каждое положение будет подкреплено анализом всей совокупности доступных мне источников.

I

Славянские писатели средних веков в своих взглядах на происхождение славян исходили из библейской легенды о вавилонской башне и расселении народов по разным частям мира. Наиболее древнее и обстоятельное изложение средневековых представлений о происхождении славян находится в русской летописи.

В древние времена, говорит летописец, «сели суть словени по Дунаеви, где есть ныне Угорска земля и Болгарска. И от тех славян разыдошася по земле и прозваша имена своими, где седше на котором месте».

Летописец знает и причину расселения славян из их дунайской родины. Это было давление римлян (волохов). «Седяху бо ту (на Дунае, в современной летописцу Венгрии

(3/4)

и Болгарии) преже словени и волохове прияша землю словенску».

Многие племена подунайских славян двинулись на запад и северо-восток. Часть их поселилась по Днепру и Двине и даже ещё севернее — у озера Ильмень и составила особую восточную ветвь славянства.

Приблизительно так же рисовалось происхождение западных славян чешским и польским летописцам. Мнение о Подунавье как первоначальном местожительстве славян в Европе господствовало в средневековой славянской исторической литературе. Считая славян первыми и древнейшими насельниками тех мест, где их застаёт история, славянские средневековые писатели отожествляли их с даками, гетами, иллирийцами и прочими племенами, сведения о которых они находили у византийских писателей, и не сомневались, что это только иные наименования сербов, болгар и других славянских народов, тем более, что сами византийские авторы нередко называли славян этими древними именами.

Эпоха возрождения классических древностей принесла новые представления о происхождении славян. Ознакомление с греческими и латинскими авторами, ничего не знавшими о славянах, как таковых, заставило славянских учёных искать родину своих предков к северу от Дуная, в Сарматии, которую географ II в. н.э. Птолемей ограничивал Вислой, Доном, Карпатами и Сарматским, т.е. Балтийским морем.

Современная историческая наука, исходя из свидетельств древних письменных источников и, в особенности со времени возникновения сравнительного языкознания, из данных лингвистики, твёрдо стоит на позиции северного происхождения славян. По признакам языка славяне относятся к обширной языковой системе, которая, кроме славянской, включает романскую и германскую семьи народов, греков, кельтов, летто-литовцев, иранцев, индусов и др. В прошлом к этой же семье относились языки фракийских, иллирийских, скифо-сарматских и других племён и народностей. Некоторые из этих языков исчезли совершенно, на других говорят небольшие группы современного населения.

Исчезновение одних языков и распространение вместо них других происходило в порядке ассимиляции одной группою населения другой. Так, например, фракийское население Балканского полуострова было ассимилировано римлянами и славянами. Предполагается, что именно таким образом, т.е. в процессе ассимиляции (поглощения) различных неиндо-

(4/5)

европейских племён, происходило распространение праиндоевропейских языков на обширной территории Европы и Азии, где письменная история застаёт уже многочисленные племена и народности, говорящие на языках индоевропейского типа. Смешиваясь с другими языками и обогащаясь новыми, заимствованными от ассимилированных племён словами и звуками, праиндоевропейский язык дифференцировался и дал начало языкам вышеуказанных языковых семей, в том числе и славянской.

Когда и где возник праиндоевропейский язык — остаётся невыясненным. Сложение его, надо полагать, относится к глубочайшей древности человечества, ко времени возникновения членораздельной речи. Возникновение языковых семей тоже, очевидно, дело глубокой древности.

Родиной славян в настоящее время признаётся область, простирающаяся к северу от Карпат. Однако при ближайшем определении её границ учёные весьма существенно расходятся между собой. Так, например, один из основоположников славяноведения, чешский учёный Шафарик проводил границу славянской прародины на западе от устья Вислы к Неману, на севере — от Новгорода до истоков Волги и Днепра, на востоке — до Дона. Далее она, по его мнению, шла чрез нижний Днепр и Днестр вдоль Карпат до Вислы и по водоразделу Одера и Вислы к Балтийскому морю.

Один из наиболее блестящих представителей русского языковедения акад. А.А. Шахматов искал прародину славян в бассейне Западной Двины и нижнего Немана, откуда, по его мнению, славяне позже передвинулись на Вислу, а затем уже расселились по разным направлениям и заняли области, в которых сформировались современные славянские народы.

В настоящее время большинство учёных при определении границ славянской прародины, вслед за Л. Нидерле и А.Л. Погодиным, в общем придерживается мнения Шафарика с некоторыми уточнениями очерченной им территории, основанными, главным образом, на топономических данных. Исконно славянской признаётся территория с преобладающими славянскими географическими названиями; те же области, в которых, наряду со славянскими названиями, имеются в большом числе наименования иного, не славянского характера, признаются заселёнными славянами позже, в процессе их расселения из прародины и вытеснения или ассимиляции других племён.

Наиболее разработан вопрос о западной границе прасла-

(5/6)

вянской территории, которую проводят от моря по Одеру до р. Варты и далее по этой реке к Висле и по ней до р. Сана. Полагают, что бассейн среднего Одера занимали немцы, а его верховья — кельты. Верховья Вислы и Карпаты точно также предоставляют кельтам, хотя и допускают, что граница славянских поселений здесь могла идти немного западнее р. Вислы, захватывая и Западную Галицию. На севере праславяне соседили с предками литовцев и yrpo-финнов. Границей с первыми из этих соседей служила река Припять. На востоке славяне достигали Днепра и даже, как полагает Нидерле, простирались за него, захватывая, по крайней мере, часть бассейна р. Десны. Здесь они соприкасались с финно-язычными племенами, которые в древности жили много южнее своей позднейшей территории. Днестр и Буг были, по Нидерле, славянскими реками.

Так очерчиваются границы славянской прародины, территории, откуда вышли все славянские племена, распространившиеся во все стороны: на запад до Эльбы, на юг до Адриатического и Эгейского морей, на восток до берегов Тихого океана и на север до Белого моря. При этом начало расселения славян из их прародины относится к сравнительно очень позднему времени (не ранее V-VI вв. н.э.).

Изложенные представления, как сказано, основываются на лингвистических данных и считаются бесспорными достижениями современной науки. Однако эти представления находятся в непримиримом противоречии с данными археологии, хотя в разработке их крупную роль сыграл виднейший из славянских археологов Л. Нидерле. Дело в том, что Л. Нидерле, будучи археологом, однако, не верил в самостоятельное значение своей науки и привлекал археологические данные только в качестве подтверждения и иллюстрации для выводов, основанных на языковом материале или сообщениях древних авторов. Во всех случаях, когда археологические данные расходились с заключениями лингвистов или историков, он не решался противопоставить их сложившимся представлениям.

Археология в своих этногонических исследованиях исходит из оправданного опытом этнографии положения, что этнические образования различаются между собой не только по языку, но и по культуре и что, наоборот, языковая общность сочетается с общностью этнографической, находящей своё выражение в вещественных остатках прошлого, в так называемых археологических культурах. Под «культурою» археоло-

(6/7)

ги понимают устойчивую совокупность признаков, свойственных остаткам прошлого определённого периода развития общества. Сюда входят и определённый обряд погребения, и часто повторяющиеся формы украшений и принадлежностей одежды, и характерные типы орудий, оружия и бытового инвентаря, и специфические особенности в устройстве жилищ и поселений, и, в особенности, формы многочисленной в археологических находках керамики.

В отличие от языка, который на протяжении многих веков и различных эпох социально-экономического развития сохраняет свои основные признаки, культура меняется в соответствии с изменениями материального производства, социального строя и идеологических представлений. Тем не менее, многие из культурных явлений обнаруживают большую устойчивость, другие изменяются постепенно, что позволяет проследить их развитие в течение ряда эпох и таким образом судить о развитии этнических образований, а также о связях их между собой.

Характерная керамика с волнисто-линейным орнаментом IX-X вв. в своём распространении довольно точно совпадает с территорией восточных и западных, а частично и южных славян, как она известна по письменным данным. Культурное, а не только языковое родство славян для этого времени совершенно несомненно. Тем больше оснований ожидать общности культуры у славян до их расселения, в границах прародины.

Действительно, в первые века н.э. в Поднепровье и Привисленье распространены сходные, хотя и не тождественные культуры: культура полей погребений на Днепре и ямная или пшеворская на Висле. Но дальше, в глубь времён эта культурная общность не идёт. Культуры Поднепровья и Повисленья в первом тысячелетии до н.э. оказываются настолько различными, что говорить об этнической общности населения той и другой области в это время на основании археологических данных совершенно невозможно. В первом тысячелетии до н.э. западная и восточная части славянской прародины оказываются разнокультурными, иначе говоря, этнически неоднородными. Если это так, то, следовательно, не вся область так называемой прародины была исконно славянской; действительная прародина славян была уже очерченной выше территории.

Учитывая это обстоятельство, польские и чешские археологи выдвигают в качестве праславянской археологической

(7/8)

культуры замечательную лужицкую культуру, просуществовавшую около тысячи лет (1300-300 гг. до н.э.) и сыгравшую, несомненно, весьма важную роль в доисторическом развитии Европы. С признанием славянской принадлежности лужицкой культуры связывается не только весьма существенное для патриотических чувств славянских народов продление славянской истории в глубочайшую древность Европы, но, что весьма важно и в политическом отношении, этим обосновываются права западных славян на занимаемые ими области, как исконно славянские.

Классическими областями лужицкой культуры являются две старые славянские области, расположенные к северу от Судет, между Эльбой на западе, верхним Одером на востоке и Вартой на севере; это Лужицкая область и Силезия. Полагают, что именно отсюда она распространилась во все стороны, охватив Великопольшу, Поморье, Познань, Бранденбург и юго-восточную Саксонию до реки Салы. За Судетами она известна в Чехии, Словакии, Нижней Австрии и в граничащих с ними частях Западной Венгрии. Лужицкая культура представлена могильниками и поселениями. Типичными являются большие могильники с сотнями погребений, чаще всего в виде плоских, т.е. не отмеченных сверху курганного насыпью, неглубоких могил с урною, содержащей пепел сожжённого покойника.

Типичным и господствующим ритуалом лужицких погребений является трупосожжение. Покойники сжигались близ могил, о чём свидетельствуют находимые на территории могильников кострища в виде слоёв пепла до метра мощностью, иногда ограждённые низкою стенкою, сложенной из камней. Прах сожжённого покойника тщательно очищался от углей и золы и помещался в погребальную урну, в стенке которой нередко пробивалось отверстие, предназначенное, вероятно, служить ходом для души умершего. Урна с пеплом прикрывалась мискою и помещалась в могиле в сопровождении многих других сосудов, по всей вероятности, с жертвенной пищей душе покойника.

Другие предметы встречаются в могилах крайне редко и ограничиваются металлическими украшениями, в большей или меньшей степени повреждёнными на погребальном костре. Предметы вооружения находятся ещё реже. Главный материал, доставляемый лужицкими погребениями, — керамика — отличается высокими качествами и строгой, конструктивной формой сосудов. Для раннего периода лужицкой культуры

(8/9)

характерны: биконические остро-рёберные урны, большие амфоровидные сосуды с ушками у основания горла, высокогорлые кувшины, конические горшки, миски, чашки и кубки. Всем им одинаково свойственна строгая расчленённость формы, угловатость и некоторая приземистость. Украшения органически сливаются с формой: они состоят из выступов (шишек или бородавок), обрамлённых дугообразными желобчатыми полосами.

Древняя ступень лужицкой культуры относится к третьему периоду бронзового века (1300-1100 гг. до н.э.) и, по заключению большинства специалистов, ограничивается в своём распространении Лужицей, Силезией и Великопольшей. Большинство исследователей также согласно с тем, что она представляет собой этап непрерывного местного развития. Лужицкая культура возникла в результате слияния двух культур: долужицкой и тжинецкой [совр. название — тшинецкая]. Первая из них во второй период бронзового века (1500-1300 гг. до н.э.) охватывала почти весь бассейн Одера и нижнее течение Вислы вместе с Поморьем, вторая — бассейн средней и верхней Вислы, включая области Буга и Нарева. Восточная граница тжинецкой культуры неизвестна, но, повидимому, она или близко сходные с ней культуры были распространены в западной Волыни. Обе указанные культуры имеют много общего. В обеих распространены подкурганные погребения, за исключением северной и центральной Польши, где над могилами не насыпалось курганов. В курганах обычно находятся следы ритуальных костров. В исключительных случаях встречаются трупосожжения.

Долужицкая культура возникла, повидимому, благодаря распространению в области культур шнуровой керамики унетицкой культуры, центр которой находился в Чехии, Силезии и южной Великопольше. Тжинецкая культура возникла также в результате смешения культур шнуровой керамики с остатками старых неолитических культур линейно-ленточной керамики. Таким образом, в основе обеих этих культур лежат культуры шнуровой керамики, явившиеся в результате того великого переворота в хозяйстве и общественном устройстве, который падает на конец неолита и сущность которого заключается в выделении пастушеских племён из остальной массы варваров.

Образовавшись на основе двух указанных культур, лужицкая культура ещё в третьем периоде бронзового века распространилась на юго-восточную часть Мекленбурга, почти

(9/10)

весь Бранденбург, восточную часть Саксонии, северо-восточную Чехию, северо-восточную Моравию, северо-западную Словакию и бо́льшую часть Польши. В четвёртом периоде бронзового века (1100-900 гг. до н.э.) территория лужицкой культуры продолжает расширяться во всех направлениях. Особенно значительным было продвижение этой культуры на северо-восток и восток, где она заходит за Буг и занимает угол между Вислой и Саном. Так называемая ульвувецкая культура между Вислой и Бугом отличается сочетанием трупосожжений с трупоположениями, что свидетельствует о переходном характере этой культуры.

В последнем периоде бронзового века границы лужицкой культуры на северо-западе и западе, в северном Бранденбурге, восточном Мекленбурге и на верхней Эльбе в Чехии несколько отступают под натиском предков германских племён. Зато на восток лужицкая культура в это время доходит до западной Волыни. Вещи лужицких типов проникают в верховья Стыри и Горыни и ещё дальше на восток.

На силезском этапе лужицкой культуры, относящемся к раннему железному веку, лужицкая культура достигла наивысшего процветания, особенно в основных областях этой культуры — в северо-восточной Чехии, в Моравии, в Силезии и соседних частях Великопольши. Тесные культурные и торговые связи соединяли в это время лужицкую культуру с областями Восточных Альп и северной Италии, населёнными иллирийскими племенами. Из восточных Альп лужицкое население получало бронзовые и железные гальштатские мечи и железные топорики, из Италии — разнообразные фибулы (безопасные булавки), реберчатые вёдра, бронзовые удила и другие вещи, из Венгрии — бронзовые котелки и конусообразные вёдра, арфообразные фибулы и прочие предметы. В свою очередь, носители лужицкой культуры создали большое количество типов бронзовых и железных вещей.

Погребальный ритуал в это время остаётся прежним, за исключением разве того, что отверстия для души на урнах более не встречаются, да прах сожженного покойника не столь тщательно очищается от углей и золы. Керамика на этом этапе достигает высокого развития. Особенно велико количество разнообразных форм среди маленьких сосудов. Сосуды получают закруглённые очертания, членение между туловом и горлом смягчается, ручки у кубков всегда подняты над краем. Обычными становятся погремушки и сосуды в виде животных и птиц. Техника совершенствуется. Стенки сосу-

(10/11)

дов делаются тоньше, поверхность их покрывается графитом и полируется до блеска, иногда расписывается. Орнамент состоит из резных и мелкожелобчатых арок или полос из треугольников. Формы и орнаментация сосудов во многих случаях явно воспроизводят металлические бронзовые кубки, происходящие из Италии и находимые в лужицких погребениях и кладах. Некоторые урны украшены вокруг плечиков пластическими лентами и насечками. Они воспроизводят металлические шейные гривны, принадлежавшие тем, чей прах сложен в эти урны. На горло урны иногда вешалась настоящая бронзовая гривна, что, в связи с антропоморфным характером орнамента на погребальных урнах, особенно, кстати сказать, ясным в шишечной керамике Венгрии, показывает, что с ними связывались те же представления, которые более ярко выражены в лицевых урнах Трои, северной Италии, польского Поморья и других мест. Урны на этом этапе лужицкой культуры обычно покрывались не мисками, а специальными плоскими глиняными крышками. Количество вещей, находимых в погребениях, попрежнему не велико.

Лужицкая культура принадлежала осёдлому земледельческому населению. Обширные могильники этой культуры связываются со следами поселений, как правило, расположенных в долинах с плодородными лёссово-чернозёмными почвами, в противоположность пастушеским культурам того же времени, занимавшим лесистые горы и каменистые пастбища. Однако носители лужицкой культуры наряду с земледелием занимались и разведением крупного и мелкого скота, им была известна и лошадь. В отличие от ручной обработки земли мотыгами в предшествующие периоды, носители лужицкой культуры употребляли примитивный деревянный плуг, запряжённый быками. Одной из самых распространённых находок этого времени является бронзовый серп, а на поселениях встречается множество зернотёрок. Земледельцы не слишком часто переходили с одного места на другое в поисках свежих, неистощённых, а главное, незасорённых участков, очевидно располагая средством борьбы с сорняками, пользуясь для этой цели выжиганием травы и кустарников перед обработкой. О длительном существовании поселений на одном месте свидетельствует обширность могильников с погребениями, относящимися к нескольким последовательным периодам развития данной культуры.

Благодаря тщательным раскопкам нескольких поселений хорошо известны дома лужицкой культуры. Они были бре-

(11/12)

венчатые, прямоугольные, с пристройкой — сенями с короткой стороны. Средние размеры их 6,5×3 м. Стены состояли из горизонтальных брёвен, укреплённых между столбами. Пазы между брёвнами замазывались глиной. Крыша, видимо, была двускатной. Очаг находился в середине жилого помещения; возле него делалась яма для кухонных отбросов. В некоторых домах в пол вкапывался большой сосуд для хранения запасов.

В период раннего железа наряду с неукреплёнными поселениями появляются городища. Маленький укреплённый поселок Баальсхеббель был раскопан полностью. Внутри валов оказалось восемь типичных небольших столбовых домов, занимавших всю площадь поселения, кроме северо-восточного угла, где находился большой сарай для скота и амбар для зерна. Нет сомнения, что здесь мы имеем родовой или, скорее, большесемейный поселок, жители которого вели хозяйство сообща.

Раскопки замечательного по сохранности городища на Бискупинском озере в северо-западной Польше дают яркое представление о другом типе укреплённого поселения лужицкой культуры. Прекрасная сохранность деревянных частей этого поселения — оборонительных стен, жилищ, мощёных улиц и т.п. — позволяет сравнивать его не только со свайными постройками Швейцарии, но и с римскими Помпеями. Поселение было удивительно правильно распланировано, а промежутки между узкими улицами сплошь застроены длинными домами, разделёнными поперечными стенками на ряд несообщающихся между собою помещений, двери которых выходили на улицу и притом с южной стороны.

Таким образом, каждая улица с одной стороны образовывалась лицевой, фасадной стороной длинного дома, а с другой — на неё выходила задняя, глухая сторона следующего дома. Длина каждого дома находилась в зависимости от длины улицы, в свою очередь обусловленной очертаниями поселения. В самых длинных домах под одной крышей было 10-12 отдельных помещений — жилищ. Каждое из них состояло не менее чем из двух отделений: жилого помещения с очагом и сеней, занимавших всю длину его по фасаду. Отделения, находящиеся в некоторых случаях сбоку жилого помещения, вероятно предназначались для скота. В поселении найдены обугленные зёрна пшеницы двух видов, ячменя, проса, льна и множество раздробленных костей животных.

Бискупинское поселение вместе с могильниками типа по-

(12/13)

лей урн как нельзя лучше раскрывает общий варварский характер лужицкой культуры с её родовыми общинами земледельцев, не знающими ещё сколько-нибудь значительного имущественного и социального неравенства, замкнутыми и консервативными, в течение многих столетий сохранявшими одни и те же формы быта и погребального ритуала.

В польской археологии различается несколько местных групп лужицкой культуры. Наиболее обособленной и своеобразной из них была кашубская группа в западном Поморье, отрезанная от остального массива лужицкой культуры болотистой долиной реки Нотеци и, благодаря своему приморскому положению, тесно связанная со скандинавскими странами.

В раннем железном веке здесь вместо одиночных погребений распространялись семейные усыпальницы в виде ящиков из каменных плит под курганами, в каждом из которых помещалось по нескольку урн с пеплом сожжённых покойников. Урны при этом получают ясно выраженный антропоморфный характер. На горле сосуда появляется изображение человеческого лица, иногда почти портретной выразительности и нередко с дополнительными налепами и нарезными линиями в основании горла и на брюшке, представляющими ожерелье, руки, оружие и другие фигуры. Лицевые урны, как и урны в виде дома, раньше, чем в Поморье, появляются в бассейне средней Эльбы в комплексах характерного лужицкого типа.

Можно допустить, что идея таких урн проникла сюда из Италии, где они известны в начале железного века, хотя антропоморфизация не только погребальных урн, но и бытовой керамики заметна в юго-восточной и средней Европе ещё в энеолитическом периоде, особенно в области расписной линейно-ленточной керамики. Со средней Эльбы лицевые урны переходят в Поморье, может быть в связи с давлением на лужицкое население со стороны прагерманских племён. Этого рода сосуды проникают и в Скандинавию, что нельзя не поставить в зависимость от отмеченных выше связей между лужицким населением Поморья и Скандинавией.

Во второй половине раннего железного века часть населения поморской культуры, иначе называемой культурой ящичных погребений и лицевых урн, пересекла водную преграду Нотецы и клином врезалась в области других групп лужицкой культуры. Густая сеть городищ, известная со времени ранней поры железа как в Куявии и Мазовии, так и в южной

(13/14)

Великопольше и Силезии, свидетельствует, по мнению польского археолога Костшевского, об упорном сопротивлении, которое оказывало местное население северным завоевателям. Другим признаком борьбы местного населения за свою независимость служит появление многочисленного оружия в лужицких погребениях этого времени, что резко отличает их от погребений предшествующей поры, когда предметы вооружения в лужицких погребениях составляли редкое исключение. Эти погребения с оружием встречаются почти исключительно в южной части Великопольши и в Силезии и относятся преимущественно ко второй половине раннего периода железного века, т.е. как раз ко времени вторжения культуры ящичных погребений.

В период Латена, в раннюю его фазу (400-150 гг. до н.э.) северные пришельцы достигают наибольшего распространения, проникая к югу на Одер, на юго-восток — вверх по Висле, доходя до Збруча на территории Западной Украины.

Однако это вторжение отнюдь не означало полного уничтожения или вытеснения местного населения. Наоборот, завоеватели, явившиеся в сравнительно небольшом числе, довольно быстро были ассимилированы завоёванными. У них исчезли характерные ящикообразные гробницы и лицевые урны, уступив место обычным для лужицкой культуры одиночным захоронениям. Позднейшей формой их погребений были так называемые подколпачные погребения, представляющие собою урну, прикрытую перевёрнутым вверх дном большим сосудом. Вторжение поморской культуры не прошло бесследно и для самой лужицкой культуры; под воздействием культуры ящичных погребений в ней происходят некоторые изменения. Высокая техника лужицкой керамики постепенно исчезает; воспринимаются формы сосудов, типичные для ящичных могил. В погребениях, сохраняющих в основном прежние лужицкие черты, уменьшается количество приставок. Слияние обеих культур — лужицкой и культуры ящичных погребений — образует новое этнографическое целое, представленное и керамикой и погребальным обрядом, объединяющим традиции обеих культур, хотя и с явным преобладанием лужицкого наследства.

Уже в период расцвета лужицкой культуры встречаются погребения, которые указывают на тенденцию к изменению похоронного обряда. Эта тенденция, разрастаясь, приводит в конце концов к господству новой формы погребения в виде ямы с ссыпанными в неё остатками погребального костра.

(14/15)

Почти в каждом кладбище позднелужицкой культуры встречаются уклонения от обычной нормы. Не везде и не всегда они представляют связную и последовательную линию эволюции погребального ритуала. Однако в общем эта эволюция прослеживается вполне отчётливо и может быть представлена несколькими этапами. Если нормальное лужицкое погребение, как правило, содержит урну с прахом умершего, покрытую миской, и то или другое количество сосудов-приставок, то первое уклонение от нормы выражается в том, что в урне помещается только часть праха покойника, остальная же находится на дне могилы, возле урны. Следующим этапом в изменении обряда будет помещение праха сожжённого покойника целиком вне урны, на дне могильной ямы. Урна ещё удерживается в могиле в числе других сосудов, но она пустая, а иногда при этом умышленно разбита. В иных случаях урна вовсе исчезает из могильного инвентаря, но зато прах покойника помещается в миске, а частью возле неё. В дальнейшем и урна и миска вовсе отсутствуют в могиле. Могила в конце концов представляет собою яму, в которую ссыпаются не только прах сожжённого покойника, но и все остатки погребального костра.

Таков общий ход эволюции погребального ритуала, который, как сказано, не исключает сосуществования старых типов погребений с более новыми. Ввиду этого даже одновременные погребения в одном и том же могильнике могут весьма существенно различаться между собой. Особенно долго остаётся старый тип погребения в урне, хотя и с уменьшенным количеством приставок, или даже вовсе без них.

Ещё в период поздней бронзы и раннего железа на северо-западе и западе на лужицкую культуру наслаиваются и частично вытесняют её культуры соседних этнических групп (германцев). Особенно значительным было начавшееся около 400 г. до н.э. движение кельтов, которые через Чехию и Моравию проникают в Силезию, Словакию и западную Малопольшу, а затем далее, двигаясь вдоль Карпат, доходят до Чёрного моря. Кельтское движение отрезало Повисленье от Подунавья и прекратило те живые культурные связи, которые ранее существовали между Прибалтикой и Средиземноморьем.

Зато в последние столетия до н.э. сама кельтская (латенская) культура начинает оказывать сильное влияние на не затронутую кельтским завоеванием территорию Польши. Это находит себе выражение в появлении здесь вещей кельт-

(15/16)

ского происхождения и в местных подражаниях кельтскому оружию и украшениям. Проникают и некоторые кельтские формы керамики. В результате всего вышеизложенного слагается культура, которая в польской археологии носит наименование культуры ямных погребений в её двух основных подразделениях — пшеворской и оксивской культуры, первая из которых занимала южную и центральную Польшу, а вторая — Поморье, т.е. ту область, где продолжали жить традиции поморской культуры ящичных погребений.

Немецкая шовинистическая археология объявила культуру ямных погребений Польши германской и появление её связала с вторжением вандалов, господствовавших здесь якобы со второй половины II в. до н.э. до IV в. н.э., т.е. вплоть до великого переселения народов, когда вандалы ушли в свои странствования, закончившиеся в Северной Африке. Польская археология связывает её с венедами, древнейшим из известных истории славянских образований.

В доказательство венедской принадлежности этой культуры можно привести не только нахождение её на территории, где, согласно данным письменных сообщений, жили венеды, но и её тесные генетические связи, с одной стороны, с исторической славянской культурой и, с другой стороны, с более древней лужицкой культурой, негерманская принадлежность которой ясна и самим немецким археологам, упорно отрицающим какую бы то ни было связь лужицкой культуры со славянами.

Римские и александрийские писатели (Плиний, Тацит, Птолемей) называют венедов самым значительным и многочисленным народом между южным берегом Балтийского моря и Карпатами. Неудивительно поэтому, что их именем называлась часть Балтийского моря — Венедский залив; известны были и Венедские горы. Наряду с венедами, где-то восточнее нижней Вислы, отмечается племя вельтов, известное позже, в ранне-историческое время, под именем велетов. Римские писатели, кроме того, указывают к северо-востоку от Судет, приблизительно между верхней Шпрее и истоками Вислы, большую группу племён, которая в целом называлась лугиями. К ним относились, вероятно, и упомянутые Птолемеем силинги. Некоторые из названий этих племён с небольшими изменениями сохраняются и позже, в ранне-исторический, славянский период и носят ясно выраженный славянский характер — лугии-лужичане, мугилоны-могиляне, дидуны-дедошане, гельвеконы-гаволяне, силинги-слензане и др. Все они

(16/17)

относятся к венедской группе племён и представляют общую с венедами культуру.

Имя венедов особенно тесно было связано с Прибалтикой. В этой стране распространены наименования с корнем «венд», «винд», в частности, в области с летто-латышским населением. В форме виндилии-вандалы этот термин охватывал и восточных германцев, вследствие чего римские писатели и объединяли их с соседними венедами — лугиями под общим наименованием вандалов.

Если допустить, что на германцев это название было перенесено позже, после заселения ими части вендской страны, то можно думать, что термин «венд» был первоначально общим для предков славян и летто-литовцев (балтов), и лишь позже, с разделением этих родственных семей, сделался специфическим обозначением славян, сохранившись в этом своем значении у немцев и финнов вплоть до наших дней.

О глубокой древности этого термина в Прибалтике можно судить по тому, что ещё древне-греческие авторы (Гесиод в VII в., Геродот в середине V в., Скилак в середине IV в. до н.э.) знали в устье реки Эридана народ «энетов», добывавший янтарь. Это и были создатели той мощной и яркой культуры ящичных погребений в Поморье, которые подчинили себе большую часть населения лужицкой культуры и, возможно, распространили на него своё имя венедов, ставшее после этого общим обозначением древних славян.

По словам готского историка VI в. Иордана, от венедов, являющихся прямыми предками западных славян, произошли два другие крупные подразделения славян — склавины и анты.

Под именем склавинов славяне стали известны в Подунавье, на границах с Византийской империей, куда они продвинулись в относительно позднее время. Наименование склавин-славянин-словак является вариантом слова «человек». Так себя славяне могли называть подобно многим другим народностям, в самоназвании которых обнаруживается корень, означающий «человек», «люди». У византийских авторов это наименование прилагалось к южной ветви славянства.

Ещё в первых веках нашей эры становятся известными географические названия славянского характера, такие, как озеро Пельсо (славянское плёсо) ныне озеро Балатон, Берзовия — римское поселение на реке Брзава в Банате, местность Черна на реке того же названия — северном притоке Дуная поблизости от Железных ворот. Живые воспоминания, сохра-

(17/18)

нившиеся у южных славян и в русской письменности о временах Траяна и валашском вторжении, подтверждают, что ещё к началу II столетия н.э. славяне достигли Дуная.

Пуховская культура северной Словакии, в которой ещё живут традиции лужицкой культуры, и сходные с венедскими археологические памятники в бассейне Тиссы означают одно из направлений славянской экспансии на Средний Дунай. Другое, начавшееся позже, шло от Днестра к Нижнему Дунаю.

Начавшееся ещё в первом тысячелетии до н.э. увлажнение климата и увеличение в связи с этим болот и лесов обусловило раннее возникновение относительного перенаселения и вызвало движение западных и северных, особенно скандинавских, племён на юг. В этом направлении устремляются и потеснённые германцами славяне. Ещё в I в. до н.э. в западном Поморье появляются бургунды, в начале н.э. в устье Вислы готы нашли уже поселения германского племени ругов. Передвинувшиеся на юг славяне в Зенгерской равнине настолько умножились и усилились, что в 334 г. восстали против господствовавших над ними кочевников языгов, сарматского племени, проникшего на Тиссу ещё в середине I в., и изгнали их из этой страны. Древний географ (Певтингерова карта) называет этих славян сарматами-венедами или сарматами-лугиями, ясно указывая на их принадлежность к западной группе венедских племён, проникшей сюда с верховьев Одера и Вислы. Великое переселение народов привело к ещё большему усилению славян на Дунае, пока они в VI-VII вв. не заполонили и не ославянили почти весь Балканский полуостров. Это движение зафиксировано в ряде сообщений византийских авторов.

Название восточного из подразделений славян-антов дожило до времен русской летописи в имени одного из восточнославянских племён — вятичей и является видоизменением уже известного нам термина «венд», что как будто действительно свидетельствует о происхождении антов от венедов.

Польские археологи полагают, что в своём распространении на восток лужицкая культура проникает в верховья Днестра, Буга и через Волынь охватывает своими влияниями Среднее Приднепровье. Особенно значительным становится продвижение лужицкой культуры на восток в начале железного века, когда начинается экспансия поморской культуры ящичных погребений.

В результате этого продвижения в верховьях Западного

(18/19)

Буга складывается высоцкая культура, которая объединяет местные традиции с пришлыми лужицкими элементами и играет важную роль в качестве передаточного звена между лужицкой культурой и культурой населения Среднего Приднепровья, где к концу первого тысячелетия до н.э. возникает культура полей погребений с урновыми захоронениями остатков трупосожжения и с погребальным инвентарём, близко сходным с вещами венедской культуры Польши.

С высоцкой культурой отожествляется племя невров, которое, по сообщению Геродота, переселилось сюда, в верховья Западного Буга и Волынь из своей прежней области, будучи вытеснено змеями. Можно думать, что под змеями подразумевается какое-то племя, напавшее на невров; что же касается их первоначального местопребывания, то, благодаря сохранению географических названий с тем же, что и в имени невров, корнем «нер», «нур» в бассейне нижнего течения Западного Буга и Варты, оно устанавливается в коренной лужицкой области.

Невры, следовательно, лужицкое племя, оттеснённое на восток экспансией поморских венедов. Дальнейшее продвижение славян на восток, в издавна находившееся под лужицким влиянием Приднепровье обусловило образование здесь родственной с венедской антской культуры.

Таким образом, вопрос о происхождении восточных славян, казалось бы, решается вполне определённо и в полном соответствии с археологическими, историческими и лингвистическими данными.

В действительности, однако, дело обстоит не столь просто и ясно. Ещё киевский археолог В.В. Хвойка, которому наука обязана важнейшими археологическими открытиями в Среднем Приднепровье, полагал, что славяне на Днепре являются не пришлым, а исконно местным, автохтонным населением и генетически связывал их с носителями так называемой трипольской культуры, относящейся к неолиту и энеолиту (III тыс. до н.э.). Последующие исследования не только не опровергли, а наоборот, подтвердили эту связь, хотя и не в том прямолинейном виде, в каком она рисовалась В.В. Хвойке.

II

Хронологический разрыв между культурой полей погребений и славянской культурой времени Киевской Руси, остававшийся до последнего времени не заполненным археологиче-

(19/20)

скими памятниками, свидетельствующими о генетической связи между ними, давал основания сомневаться в славянской, антской принадлежности культуры полей и искать для неё других носителей в виде германцев или алан. В настоящее время этот пробел заполняется. Немалое значение в этом смысле имеет расширение хронологии самой культуры полей за рамки, принятые ранее для её бытования, т.е. за IV в. н.э. Ряд отдельных находок (фибулы с эмалью из курганов в Ромашках, из Черняхова, клад из с. Россавы) с типичными вещами культуры полей и такие комплексные памятники, как подкарпатские курганы и ряд поселений в Галиции, Поднестровье, Побужье, Волыни и Киевщине, исследованные в последнее время, показывают, что культура полей не прекращается в IV в., а продолжается по меньшей мере до VI в. включительно.

Пробел в археологических данных между культурой полей и исторической славянской культурой заполняется также ювелирными изделиями, относящимися к случайным находкам или кладам. До последнего времени эти вещи не связывались со славянами и не принимались в расчёт в качестве материала, способного закрыть вышеуказанный пробел. Бо́льшую часть их приписывали готам или аланам, или, наконец, летто-литовцам.

Замечательную группу этого рода памятников составляют выемчатые эмали. Местное производство их весьма вероятно и свидетельствует о высоком уровне мастерства у ювелиров Приднепровья. Область распространения выемчатых эмалей ограничивается Правобережьем; на Левобережье известны единичные находки и притом только на узкой прибрежной полосе. Для хронологии этого рода памятников решающее значение имеет Межигорский клад (VI-VII вв.) и находки в Мощино и Межанских курганах. Сюда же относятся фибулы пальчатые, пластинчатые и зоо-антропоморфные. Особенна часто они находятся на правобережье Днепра, но встречаются и на левой его стороне и на Волыни. Примерно в тех же границах, что и пальчатые и зоо-антропоморфные фибулы, распространены пряжки с пластинками, наконечники поясов и накладные бляшки из листового серебра и бронзы, прорезные, украшенные геометрическим орнаментом. Они нередко встречаются в составе кладов. В этом же составе следует упомянуть браслеты с расширенными концами — сплошными или полыми, подвески в виде трапеций, лунниц, колокольчиков, ожерелья из бус и бронзовых трубочек-пронизок, гривны, це-

(20/21)

почки, украшения из толстой проволоки, свёрнутой спиралью в виде очков, и некоторые другие вещи. Особенно же надлежит отметить подвески, украшенные грубой литой зернью, которые следует рассматривать в качестве прототипов височных колец и серёг Киевской Руси.

Все эти категории находок обычно датируются VI-VII вв. Они имеют ряд общих черт с предметами из Крыма, Северного Кавказа, Поволжья, Литвы и других мест, но в своей совокупности представляют особый комплекс, характерный для Среднего Приднепровья. Они означают наличие здесь особой культуры, заполняющей пробел между полями погребений и историческими славянами, и свидетельствуют о прямой генетической связи последних с антами.

В старой буржуазной науке относительно антов существовали три точки зрения, одни считали их предками всех восточных славян, другие — только украинцев и, наконец, третьи видели в антах предков только некоторых восточнославянских племён (уличей, тиверцев, волынян). Соответственно этому одни распространяли антов на всю лесостепную Украину, другие — только на часть днепровского правобережья. У древних авторов имеется только одно определённое указание относительно местожительства антов — у Иордана. По словам Иордана, они жили между Днестром и Днепром. Сообщение Прокопия об антах к северу от приазовских болгар-утигуров может быть принято во внимание только в том смысле, что поселения антов простирались и дальше Днепра на восток.

Хронологически и территориально с антами связывается культура полей погребений, которая совершенно необоснованно и тенденциозно приписывалась немецкой националистической наукой германским племенам. К сожалению, границы этой культуры до сих пор точно не определены. Однако центр её находился, несомненно, в Правобережье, между Днепром и Днестром. Но она переходила и на левый берег Днепра, хотя здесь её распространение остаётся ещё неясным. Во всяком случае культура полей охватывала Киевщину, Волынь, Подолию и Галицию. Это была её основная территория, но не исключительная, а с возможностью расширения на восток — в Левобережье и на юг — за Днестр.

Ещё в первые века н.э. на верхнем Днестре существовала так называемая липицкая культура, в основе своей фракийская, но с заметным кельтским влиянием, которое можно отнести за счёт тех кельтов-бастарнов, которые вторглись

(21/22)

в Поднестровье ещё в III в. до н.э. и были здесь известны под именем певкинов. Местное фракийское население — тиригеты или просто геты со временем ассимилировали пришельцев, но усвоили некоторые признаки кельтской культуры. На рубеже II-III вв. фракийцы были оттеснены от Днестра антами, которые не только достигли этой реки, но и пересекли её по направлению к верховьям Серета.

Культура полей погребений была, бесспорно, исконно земледельческой. Находки земледельческих орудий на поселениях — серпов и наральников, отпечатков половы и соломы на глиняной обмазке, на посуде, наконец, самоё местоположение поселений — всё говорит о земледельческом характере этой культуры. Узкие наральники из Пражева и Ягнятина представляют собой наиболее ранние образцы орудий этого рода и являются частью «плуга» с наконечником, расположенным под углом к линии движения этого орудия. Хотя эта орудие только бороздило землю, оно означает существенный прогресс в технике земледелия сравнительно с экстенсивным использованием земли в предшествующем периоде, когда плуг был целиком деревянным.

Ремесло, хотя ещё повидимому и не порвало с сельским хозяйством, уже обслуживало относительно широкий рынок. Об этом свидетельствует распространение гончарной керамики, в первые века н.э. почти вытеснившей из употребления посуду, сделанную вручную. Местное производство гончарной посуды доказывается открытиями гончарных печей в Лепесовке, Неслуховке и других местах. Областью ремесленного-производства была, конечно, металлургия, развивавшаяся на местном сырье (болотные руды). С развитием ремесла непосредственно связывается внутренняя торговля (обмен). Она, конечно, не нарушала общий натуральный характер хозяйства, но для правильного понимания исторической перспективы учёт её совершенно необходим.

Наступивший вслед за временем широкого распространения римской монеты «период безденежья» отнюдь не свидетельствует об упадке торговли, особенно внутренней, так как римское серебро было в большей степени формой накопления богатства, чем единицей обмена.

Имеющиеся в нашем распоряжении данные свидетельствуют о значительном имущественном расслоении в антском обществе. Об этом можно заключить и на основании различия погребального инвентаря и из существования кладов, содержащих иногда по нескольку тысяч римских монет, а позже.

(22/23)

кладов вещевых. В этой же связи следует учесть находки ключей от дверных замков.

Исходя из оценки уровня развития производительных сил, нужно полагать, что уже к середине первого тысячелетия н.э. были налицо условия, достаточные для сложения классового общества. Количество рабов, захваченных во время войн с Византией, и данные из истории Хильбудия, рассказанной Прокопием, свидетельствуют о том, что рабовладение у антов выходило за узкие рамки партиархального [патриархального] рабства.

Данные письменности говорят нам и о существовании у антов наследственной аристократии — князей и вельмож. Около 376 г. во главе антов оказывается «король» Бож (возможно Бус «Слова о полку Игореве»). Особенно интересны сведения о «царе» Мусокии второй половины VI в. (у Феофана), которого можно сопоставить с главою государства Валинана — Маджаком, упоминание о котором находится у арабского географа Масуди. Значение народного собрания у антов, о чём свидетельствует Прокопий, отнюдь не противоречит существованию княжеской власти.

Антское государство по сути своей могло быть ещё только варварским, дофеодальным, с несформировавшимися ещё классами в составе свободного в своей массе населения, объединённого территориальными общинами и патриархальными семьями. Тем не менее, значение его в подготовке феодального Киевского государства надо признать весьма большим. Во главе этого государства стояло племя дулебов. Оно охватывало славянские племена к северу от Карпат, т.е. тех славян, которые в письменных источниках того времени выступают под именем антов. Наличием крепкой внутренней организации и вооружённой силы, способной противостоять внешней опасности, можно объяснять отсутствие на антской территории укреплённых поселений — городищ. С другой стороны, зародышевое состояние классовой организации не вызвало к жизни столь типичных для киевского периода городищ-замков.

Возникновение антского государства, возможно, относится ещё к первым векам н.э., ко времени борьбы их с готами, воинственные дружины которых прорвались с низовьев Вислы к Чёрному морю. Уничтожение готских держав гуннами, а затем разгром самих гуннов в 451 г. поставили антов в особо благоприятные условия существования. Они остались единственной значительной силой Восточной Европы.

С этого времени начинается широкая экспансия антов в пределы Восточно-Римской империи. К VI в. относятся сведе-

(23/24)

ния о многих походах и набегах антов на Византию. С утверждением авар в Паннонии в 568 г. анты получают опасных, воинственных соседей. От набегов авар особенно страдали ближайшие к ним дулебы. Подчинить себе антов авары, однако, не могли, но непрерывная война тяжело отражалась на антах. По словам Менандра, «владетели антские приведены были в бедственное положение и утратили свои надежды». Посольство к аварам Межамира не изменило, положения. Расправившись с заносчивым послом, авары «ещё сильнее стали разорять землю антов, не переставая грабить и порабощать жителей».

Мрачные воспоминания об этой поре долго жили в народной памяти и зафиксированы русской летописью. Борьба с аварами настолько ослабила антов, что к VII в. они перестали интересовать Византию и как возможные союзники и как враги. С этого времени упоминания об антах прекращаются в исторических сочинениях. Антский союз в это время, повидимому, распался на ряд племён и территориальных групп, перечень которых появляется на первых страницах русской летописи. Культурное преобладание среди этих племён переходит к населению Приднепровья, как наиболее удалённому от авар. В дальнейшем здесь и складывается новое Русское государство с центром в Киеве.

Русь в смысле исторического развития — несомненная преемница антов, но Русь не тожественна антам. В её образовании принимали участие и совершенно новые компоненты, с иной генетикой развития, с другими культурными традициями.

Возвращаясь к вопросу о происхождении антов, нельзя не признать, что в составе культуры полей погребений имеется ряд элементов западного происхождения. Так, в составе её инвентаря находятся некоторые виды украшений, широко распространённые в лужицкий период в Силезии, Чехословакии, Великопольше, а также встречающиеся иногда в области высоцкой и скифской культур. Примерами могут служить бронзовые булавки с крючковидной и вазовидной головкой из Зарубинцев. Керамические изделия ранних полей также обнаруживают отдалённое сходство с лужицкими формами. Ещё больше сходства они имеют с керамикою ямных погребений Повисленья. Тем не менее общий характер культуры полей, особенно представленной наиболее ранними могильниками у с. Корчеватого близ Киева и с. Зарубинцы, Киевского района, возникновение которых относится ещё ко II в. до н.э., представляет собою своеобразное явление, не имеющее ни

(24/25)

тожества, ни близких аналогий на западе. Достаточно указать, что в то время, как в современной культуре полей ямной — венедской — культуре Польши преобладают погребения со ссыпанными в могилу остатками погребального костра или с захоронением праха без урны, в культуре полей трупосожжения представлены захоронениями в урнах тщательно отобранного от золы и углей праха покойника, что характерно было для лужицкой культуры. В то время как у венедов преобладающим обрядом погребения было трупосожжение, в антских полях наряду с ним широко применялось трупоположение. Уже одно это указывает, что антская культура не могла быть простым продолжением венедской, что, если славянское население Приднепровья и ведёт своё происхождение с запада, то проникновение его сюда должно было произойти много раньше времени появления культуры полей погребений.

Корни культуры полей погребений уходят глубоко в местную почву. Она вырастает на основе предшествующей скифской культуры. Давно уже было замечено, что ряд сосудов Зарубинского и Корчеватовского могильников продолжает формы керамики скифского времени. В курганах скифского периода наряду с трупоположением встречаются погребения посредством трупосожжения, причём прослеживаемое развитие этого обряда приводит к ритуалу, характерному для культуры полей.

Наиболее распространённым видом трупосожжения в ранне-скифское время (VI в. до н.э.) было неполное трупосожжение. Оно выражалось в зажигании костра над деревянным перекрытием погребального склепа, вследствие чего прогорало и само перекрытие, а в некоторых случаях огонь распространялся на весь склеп, обугливая его стенки и обжигая покойников и находящиеся при них вещи. Обычай этот получил наибольшее распространение в Поросье, но встречается и на Левобережье, по р. Суле, курганы которой близки по устройству к Каневской группе.

Весьма характерным обрядом для Правобережья в скифский период является полное трупосожжение возле могилы, причём остатки костра вместе с прахом сожжённого покойника ссыпались в могилу. Нередко ими заполнялся склеп обычного столбового устройства. Подобные «ссыпные» погребения известны в Каневском и Черкасском районах. Такого рода погребения характерны для Подолии. В других случаях сожжения вне могилы останки сожженного покойника тщательно отбираются и погребаются в склепе или в ямной могиле,

(25/26)

или даже просто под курганной насыпью, куда они, видимо, вкладывались в куске ткани.

Такой обряд погребения рано появляется в западных районах Киевщины (Грубск), а затем становится довольно обычным в каневских курганах. Трупосожжения вне могилы с отбором кальцинированных костей для помещения в могиле получают высшее развитие в погребениях в урнах.

Такого рода погребения представляют Яблоновские курганы. В деревянных склепах под слоем углей в них находились сосуды с пережжёнными человеческими костями. Этого рода погребения, известные ещё в V в. до н.э., не получают, однако, в скифском периоде широкого распространения, так как и самый обряд трупосожжения в это время носит спорадический характер. Тем не менее, он явно связывается с обычаем трупосожжения в культуре полей. По мере исчезновения столбового склепа и распространения погребений на горизонте и в неглубоких грунтовых могилах ещё в рамках скифского периода появляются погребения типа полей.

Скифская культура, охватывавшая причерноморские степи, Подолию и Среднее Приднепровье, принадлежала ряду племён. Описывая Скифию, Геродот различает здесь скифов царских и номадов (кочевников), занимавших степи нижнего Приднепровья и Крыма, скифов-земледельцев, живших в низовьях Днепра и Ингульца, алазонов по нижнему течению Южного Буга и скифов-пахарей на среднем и верхнем течении этой реки и, вероятно, Днестра. Севернее скифов, в области Среднего Приднепровья обитали нескифские племена, среди которых Геродот называет: андрофагов (людоедов), меланхленов (черноризцев), гелонов и будин.

Повидимому общими наименованиями среднеднепровских племён были гелоны и будины; что же касается первых двух относящихся к ним терминов, то они представляют собой частные обозначения по отдельным признакам, обратившим на себя особое внимание греков.

По представлениям самих скифов, известным нам в передаче Геродота, по происхождению они были родственны с фракийцами, жившими к югу от Днестра, в нынешней Румынии и Болгарии, и с гелонами, жившими в стране будин в Среднем Приднепровье. Очевидно здесь имеются в виду не скифы вообще, так как среди кочевого населения степной Скифии главенствующую роль играл иранский этнический элемент, родственный придонским савроматам (сарматам) и среднеазиатским сакам, а коренное население Скифии, пред-

(26/27)

ставленное в первую очередь земледельческими племенами Подолии. Археологические данные подтверждают такое заключение.

Земледельческое население Поднестровья и Побужья, т.е. Западной Скифии по многим признакам своей культуры отличалось от степных кочевых скифов. Обряд погребения здесь был совершенно иной, чем в Нижнем Поднепровье. Для Поднестровья характерны захоронения под каменными насыпями остатков полного трупосожжения или несожжённого покойника в скорченном положении. В Побужье, как и в Среднем Приднепровье, в могиле устраивается деревянный столбовой склеп. По обряду погребений и по ряду других признаков подольская скифская культура представляет звено, связывающее между собою культуру Северной Фракии и Среднего Приднепровья.

В современной науке распространено мнение о фракийской принадлежности коренного населения Приднестровья и Приднепровья, на которое в VII в. до н.э. наслоились явившиеся из Азии скифы — иранцы. В соответствии с сообщениями древних писателей, повествующих о борьбе скифов в Причерноморье с киммерийцами, местное фракийское население этой области считается киммерийцами.

Однако основная область киммерийцев находилась не в Приднепровье, а в другом месте — в Прикубанье. Что же касается фракийской принадлежности населения Среднего Приднепровья, то она опровергается тем, что именно это, именуемое Геродотом будинами и гелонами, нескифское население создало антскую культуру полей погребений.

Поскольку нет оснований сомневаться в славянстве антов, надо полагать, что и их предки будины и гелоны были не фракийцами, а славянами. Близкое же родство славян с фракийцами, установленное сравнительным языкознанием, в данном случае подтверждается и археологически, в особенности переходным характером культуры подольских скифов-пахарей, сходной, с одной стороны, с культурой Среднего Приднепровья, а с другой — с культурой Северной Фракии, в частности Трансильвании, где Геродоту было известно фракийское племя агафирсов.

С возникновением в степях кочевого скотоводческого хозяйства там образуются воинственные орды, для которых соединённая с грабежами война становится своего рода производством. При неразвитости обмена специализированное скотоводческое кочевое хозяйство не могло обходиться без войны,

(27/28)

как замены обмена. Укрепление частной собственности, со своей стороны, разжигало жажду обогащения, которая при неразвитости форм эксплуатации соплеменников или рабов могла получить выход только в военном грабеже соседей.

Объектами нападений кочевников, в первую очередь стали государства Передней Азии с их древней и высокой рабовладельческой культурой. Вслед за киммерийцами туда вторглись скифы, к VII в. до н.э., видимо, уже образовавшие в Причерноморье большой военный союз кочевых племён различного происхождения. После поражения, которое им было нанесено мидянами, скифы обратились на запад. В своих грабительских походах в этом направлении они проникали вплоть до Центральной Европы и Западной Польши.

Польские археологи полагают, что скифское вторжение нанесло сокрушительный удар по лужицкой культуре, нарушило её устойчивость и создало условия, при которых носители поморской культуры ящичных погребений могли захватить почти всю лужицкую территорию. Основываясь на нахождении в валах и рвах лужицких городищ скифских наконечников стрел, они полагают, что именно скифы разрушили цепь лужицких укреплений. Однако скифы не смогли подчинить лужицкое население. Закрепиться они успели только в Подолии, местное население которой оказалось под властью скифов и вошло в состав Скифии.

Земледельческое население Подолии оказывало скифам упорное сопротивление. Об этом свидетельствуют мощные земляные укрепления, которые возводились им против своих врагов. Одно из самых замечательных городищ в этой области — Немировское городище — представляет собой огромную замкнутую ограду в виде вала и рва общим протяжением около 4,5 км. Внутри этой ограды находится относительно небольшое внутреннее укрепление, предназначавшееся для людей, тогда как большой двор между этим укреплением и наружной оградой служил для загона скота, который жители окрестных мест, выстроившие это городище, пригоняли сюда, спасаясь от нападений кочевников.

Многие городища не носят никаких следов постоянного заселения; они, очевидно, служили только убежищами во время военной опасности. Другие оказываются заселенными, причём в некоторых случаях довольно отчетливо обнаруживается ремесленный характер их населения. В городищах найдены остатки жилищ как надземных, так и типа землянок. В Немировском городище последние представляли собой цилиндри-

(28/29)

ческую яму до 7 м диаметром и около 1,5 м глубиной, со стенками, облицованными вертикальными брёвнами, с коническим перекрытием, которое поддерживалось центральным столбом, и с очагом на середине земляного пола.

Большинство населения жило в неукрепленных поселках и, судя по слабой выраженности следов последних, часто меняло место поселения. Такая подвижность населения объясняется не тем, что оно было скотоводческим и в силу этого кочевым, а примитивной техникой пашенного земледелия. Деревянный плуг только царапал землю и не уничтожал корней сорных растений, которые вскоре настолько буйно разрастались, что заглушали посевы. Вследствие этого земледельцам часто приходилось менять свои поля, а вместе с тем и места своих поселений.

По словам Геродота, скифы-пахари сеяли хлеб не только для себя, но и на продажу. Подольский хлеб, очевидно, был важнейшей статьёй экспорта из обосновавшейся в устье Буга греческой колонии Ольвии. Найденная в Немировском городище милетско-родосская керамика свидетельствует о том, что греки установили связи с южной Подолией ещё в конце VII — начале VI вв. до н.э.

Вскоре, однако, греческий импорт устремился в другом направлении. Мощные укрепления, сооруженные населением Подолии против кочевых соседей в VI в. до н.э., не спасли его от порабощения. К V в. Подолия входила в состав Скифии, а её население представляло собою тех, кого скифы царские (сайи) называли своими рабами. Владычеством скифов и связанными с этим поборами и данями следует объяснять тот факт, что в Подолии, в отличие от других областей со скифской культурой, нет богатых погребений, что здесь мало встречается вещей греческого происхождения. Здесь, видимо, не было своей богатой знати, могущественных вождей; все излишки, а может быть даже и необходимое у местного населения забирали кочевые скифы и все товары, которые можно было получить у греков за продукты Подолии, попадали в руки не местных старейшин и вождей, а царей господствовавших над ними кочевых скифов.

Иначе сложились дела у северных соседей скифов — у будинов и гелонов. Судя по тому, что здесь городища появляются позже, чем в Подолии, можно думать, что кочевники позже направили сюда свои удары. Результаты борьбы здесь также были иными. Племенам Среднего Приднепровья удалось отстоять свою независимость, вследствие чего Геродот

(29/30)

и не включает их в число скифов. Благодаря независимости у них расцвела своя аристократия, которая по богатству соперничала с вождями кочевых племён и широко пользовалась в быту греческим импортом и предметами роскоши, изготовлявшимися на варварский рынок в греческих колониях Северного Причерноморья.

Скифская культура — явление очень сложного происхождения. Она возникла в начале железного века в связи с развитием новых форм хозяйства и социальных отношений на основе различных местных этнических культур под сильным влиянием культуры Древнего Востока, шедшим и через Кавказ и через Среднюю Азию. Это была культура по преимуществу иранских племён, благодаря тесным связям между степными племенами распространившаяся от Монголии до Венгерской равнины и окрасившая однородные по своему социально-экономическому содержанию, но этнически различные культуры в общий для всех них тон. В Причерноморье она подверглась существенной переработке в обслуживавших варварский мир греческих колониях и вобрала в себя некоторое количество греческих культурных элементов. Для Скифии, а через неё и для других областей скифской культуры немаловажное значение имели связи с Западом, с гальштаттской и лужицкой культурами.

Элементы западного происхождения или сходные с западными особенно многочисленны в культуре земледельческих племён Скифии. Время возникновения скифской культуры было, вместе с тем, временем распространения лужицкой культуры на восток: к началу первого тысячелетия до н.э. относится формирование тарнобжеской группы лужицкой культуры на Сане и проникновение великопольских элементов этой культуры на Западный Буг.

В то же время лужицкие элементы в значительном количестве появляются в Приднепровье. Многочисленные втульчатые кельты (топоры с вертикальной втулкой) из Приднепровья, хотя и отличаются от лужицких более узкими и прямыми формами, по другим признакам, а именно — очертаниям втулки и расположением ушка у края отверстия, показывают, что они являются только местным вариантом лужицкого типа. Спиралевидные бляшки с ушком, гривны из перекрученной проволоки с петлёй на одном и маленьким крючком на другом конце или же из перекрученной узкой бронзовой ленты с несходящимися концами, загнутыми наружу, браслеты с конусовидными кнопками на концах, браслеты, орнаментирован-

(30/31)

ные косыми чёрточками или же группами параллельных прямых насечек, булавки со спиралевидными головками и ряд других предметов, находимых в курганах Приднепровья, близко сходны или даже аналогичны вещам, распространённым в различных группах лужицкой культуры Польши и Чехословакии.

В дополнение к ним следует отметить находку железного меча гальштаттского типа, какие распространены в лужицкой культуре. Особенно же многочисленны лужицко-гальштаттские элементы в керамике западной Скифии. Сосуд из кургана близ Берестняг с острым дном и ручкой, изогнутой в виде шеи птицы, оканчивающейся головкой, близко напоминает характерные лужицкие изображения птиц. Биконические сосуды, украшенные шишечками, окружёнными рядами концентрических дуг, представляют собой в скифской культуре наиболее распространённые гальштаттско-лужицкие формы. Можно отметить ещё сосуды с узким донцем, раздутыми боками и широко отогнутым воронковидным венчиком на узком горле, которые также носят на себе выраженный отпечаток гальштаттско-лужицкого влияния.

Ещё Л. Нидерле указывал на сходство скифской керамики VI-V вв. с гальштаттской керамикой Боснии, Штирии и Славонии, отмечая, что такая же керамика распространяется к северу до лужицкой Чехии. Недавно В.Д. Рыбалова в диссертации, специально посвящённой рассмотрению связей среднеднепровского населения доскифского и скифского периодов с лужицкими племенами, пришла к заключению, что нет оснований предполагать сколько-нибудь значительное влияние на Среднее Приднепровье VI-V вв. до н.э. со стороны лужицких центров Польши. Это время характеризуется широким распространением на среднем Днепре элементов гальштаттской (среднедунайской) культуры, причём эти элементы выступают на Днепре в тесном переплетении с менее ярко выраженными элементами лужицкой культуры, но не польского, а чехо-моравского и близкого к нему северо-венгерского типа.

Таким образом, археологические данные не дают оснований полагать, что в скифский период произошли какие-либо существенные изменения в составе местного населения западной Скифии, что распространение здесь лужицких форм означает проникновение в местную среду нового этнического элемента из польских областей лужицкой культуры. Лужицкие формы в составе скифской культуры, во-первых, в подавляю-

(31/32)

щем большинстве гальштаттско-лужицкие, не польские, а чехо-словацкие и западно-венгерские, во-вторых, распространение их является результатом не внедрения нового этнического элемента, а обычного взаимодействия соседних культур.

Даже высоцкая культура, в составе которой великопольские лужицкие элементы не вызывают никаких сомнений, по основным своим признакам является культурой не лужицкой. Преобладание здесь, как и в Подолии, скорченных погребений на горизонте под незначительной курганной насыпью, характерная местная керамика, восходящая к формам, обычным для волынских курганов, с одной стороны, и для надднестровской культуры закарпатского типа (белопотокско-комаровской), с другой, свидетельствуют, что в лице носителей высоцкой культуры мы имеем, по крайней пере в основном, старое местное население, которое, находясь по соседству с лужицкими областями, восприняло некоторые черты лужицкой культуры так же, как в дальнейшем усвоило некоторые скифские элементы. Если геродотовские невры были действительно носителями высоцкой культуры и явились в бассейн верхнего Буга с низовий этой реки, то надо признать, что появление их здесь не ознаменовалось ни исчезновением старого населения, ни коренными переменами в его культуре.

В отношении Подолии и Среднего Приднепровья нет возможности допустить даже некоторое внедрение нового этнического элемента в среду местного населения в течение скифского периода, так как всё то, что существенным образом отличает культуру этих областей от других частей Скифии, представляет прямое продолжение признаков, существовавших здесь ещё в доскифское время. Никакого этнического переворота в этих областях в течение скифского периода так же, как и в последующее время, здесь не происходило. Появление славян здесь, следовательно, надо относить к ещё более ранней поре.

Пожалуй, единственное событие заслуживает быть отмеченным в этой связи, а именно — распространение скифской культуры в том виде, в каком она сложилась под гальштаттско-лужицким влиянием на правой стороне Днепра, в Левобережье, в бассейне Ворсклы, где она появляется в формах, очень близких к правобережным, и откуда постепенно охватывает все среднеднепровское Левобережье и даже проникает в верховья Донца и на средний Дон. Может быть это явление следует сопоставить с сообщением Геродота о поселении гелонов в стране будин. По словам Геродота, гелоны

(32/33)

и по физическому типу, и по образу жизни, и по языку отличались от будин. В то время как будины вели кочевой образ-жизни и питались сосновыми шишками, гелоны занимались земледелием, имели сады и жили в большом деревянном городе, за который вполне может сойти огромное Бельское городище на Полтавщине — древнейшее и наиболее замечательное городище скифского типа на левой стороне Днепра. Правда, добавляет Геродот, греки и будин называют гелонами, но это неправильно. Сам он считает гелон за поселившихся среди варваров греков из торговых городов.

У нас нет никаких оснований считать догадку Геродота сколько-нибудь вероятной. Скорее всего правы были ольвийские греки, сближавшие гелон и будин между собой. Но различие их по культуре весьма вероятно и в указанных выше археологических фактах находит полное подтверждение. Скифская культура в лесостепное Левобережье среднего Днепра распространилась вместе с населением, явившимся сюда из днепровского Правобережья. Можно предположить, что вместе с этим населением — гелонами — проник в Левобережье и славянский этнический элемент.

III

Единственная серьёзная работа, показывающая на археологическом материале преемственную связь восточно-славянской культуры со скифо-сарматской и генетическое родство среднеднепровского славянства не только со «скифами», но и с ещё более древним земледельческим населением этой области, — книга киевского археолога В.В. Хвойки «Древние обитатели среднего Приднепровья и их культура в доисторические времена». Эта книга — не монументальное исследование с приведением всех необходимых материалов, а краткий очерк, содержащий заключения автора относительно хода культурного развития Приднепровья с довольно общими характеристиками соответствующих археологических данных. Тем не менее, книга В.В. Хвойки является ценнейшим вкладом в русскую науку и до сих пор не утратила своего значения. Основная мысль, проведённая в этой книге, самим В.В. Хвойкой сформулирована следующим образом: «Всё сказанное заставляет нас видеть в средне-днепровских обитателях, сменявших друг друга целым рядом бесчисленных поколений, то зерно, одним из ростков которого впоследствии является юго-восточная ветка славянского народа» (стр. 97). Эта мысль

(33/34)

в корне противоположна взгляду на восточных славян, как на поздних пришельцев из Прикарпатья, Прибалтики или какой-либо другой области. Она включает Среднее Приднепровье в область славянской прародины и в этом отношении не расходится со взглядами таких учёных, как Шафарик, Нидерле и Погодин. К доводам исторического и лингвистического порядка в пользу этих взглядов В.В. Хвойка добавляет доводы археологические.

С 1896 года, когда В.В. Хвойка впервые открыл в окрестностях с. Триполье Киевской области древнейшую земледельческую, так называемую, трипольскую культуру, установлено не менее 1000 местонахождений того же рода. Наши представления об этой культуре, особенно в результате исследований последних лет, весьма существенно отличаются от взглядов В.В. Хвойки.

Прежде всего, надо считать установленным, что трипольская культура представляет собой не изолированное явление, а только особый восточный вариант широко распространенной, от Марны до Днепра, древней земледельческой культуры. Эта древнейшая культура развитого неолита Европы возникла, несомненно, на местной основе, но, безусловно, также под сильнейшим влиянием со стороны более древних земледельческо-скотоводческих культур Афразии. Замечательно, что уже наиболее ранние европейские земледельцы наряду с местными растениями, такими, как просо, культивировали чужеземные злаки, а в составе их домашних животных наряду с прирученными на месте оказываются такие животные, дикие предки которых в области занимающей нас культуры не известны (например, мелкий рогатый скот). Загадка неолитической культуры Европы, появляющейся сразу в готовом виде, с настоящими осёдлыми деревнями, с культурными растениями, с выработанными породами домашних животных, с относительно развитой керамикой, тем и объясняется, что влияние передовых центров культуры сыграло в её возникновении очень важную роль, хотя одного лишь постороннего воздействия для объяснения возникновения этой культуры так же недостаточно, как и одного самостоятельного, имманентного развития.

Трипольская культура (III — нач. II тыс. до н.э.) охватывает значительную часть правобережной Украины с Буковиной и Молдавию. На западе граница её доходит до вертикали Тарнополя, на север она прослеживается до Житомира, на северо-востоке она занимает Среднее Приднепровье (право-

(34/35)

бережье) от Ржищева до Киева. В древности, как и ныне, это была область лесостепи с плодородными лёссово-чернозёмными почвами, где дубовые леса чередуются со степными и луговыми пространствами. Трипольская культура имеет много общего с центрально-европейской культурой линейно-ленточной керамики, поселения которой доходят на восток до Западной Украины и, возможно, в дальнейшем будут открыты по всему Поднестровью и Южной Волыни. Наиболее ранние трипольские комплексы, такие как Лука Врублевецкая, Сабатиновка, Дарабаны, Борисовка и др. сохраняют признаки, характерные для поселений линейно-ленточной керамики. В них встречаются такие же остатки жилищ (жилые ямы), как и во всех поселениях линейно-ленточной керамики. Для трипольской культуры характерен совершенно тот же состав орудий труда, как и для культуры линейно-ленточной керамики; ведущее положение среди них занимают односторонне-выпуклые, главным образом, сланцевые орудия типа мотыги или тесла. Наконец, ранне-трипольская керамика весьма близка к линейно-ленточной. Кухонная трипольская посуда с примитивным орнаментом является прямым продолжением кухонной посуды поселений с линейно-ленточной керамикой, а генетическая связь трипольской керамики, украшенной желобчатым или нарезным спирально-ленточным орнаментом, с линейно-ленточной керамикой видна невооруженному глазу.

Трипольские поселения располагались на открытых безлесных плато, в особенности на склонах оврагов близ воды, причём количество уже обнаруженных остатков поселений настолько велико, что оно могло образоваться лишь в результате относительно частой смены мест поселения. Поводом для таких перемещений могло быть только истощение почвы, используемой под посев. Техника земледельческого производства была примитивной. Выжженные из-под кустарников и травы участки обрабатывались вручную — мотыгами с каменными или костяными наконечниками. Колосья довольно высоко от корня срезались деревянными серпами с кремнёвыми вставками — вкладышами. Для размола зерна пользовались простейшим приспособлением в виде несколько вогнутой каменной плиты и верхнего тёрочного камня (зернотёрка). Земледелие составляло основу существования носителей трипольской культуры, так же, как и всех вообще племён культур линейно-ленточной керамики. Сеяли здесь просо, пшеницу, ячмень. В некоторых случаях встречались следы ржи. Мясную пищу доставляло скотоводство. Среди пищевых от-

(35/36)

бросов на местах трипольских поселений находятся кости быка, овцы, козы, свиньи, с течением времени появляется и домашняя лошадь. Как показывают специальные сосуды для приготовления сыра, у трипольских племён возникает молочное хозяйство, но значение его, принимая во внимание примитивную технику содержания животных, не могло быть сколько-нибудь значительным. Кормозаготовок и стойлового содержания животных не было; даже зимой скот находился на подножном корму. Тем не менее, земледелие и скотоводство, видимо, настолько поглощали силы и внимание трипольских племён, что охота и рыболовство у них оказываются стоящими на самом заднем плане.

Древнейшие земледельческие племена Западной Украины, так же, как и Центральной Европы, жили в полуземлянках. Такие же жилища устраивали себе и древнейшие трипольцы. Однако во многих ранних трипольских поселениях уже совсем не встречаются не только полуземлянки, но и жилые или очажные ямы внутри жилища. Оно целиком надземно. На простом земляном полу располагаются глиняные очаги или печи. Типичные трипольские жилища характеризуются большим, можно сказать, исключительным вниманием к устройству пола. На выровненной для дома площадке накладывались расколотые дубовые плахи, которые поверх покрывались слоем глины, смешанной с поло́вой. В некоторых случаях глина раскладывалась в виде «вальков» или «кирпичей», которые плотно пригонялись друг к другу. Весь этот настил затем обжигался посредством наложенных поверх него нескольких костров. До сих пор остаётся неясным, чем вызывалось столь сложное и тщательное устройство пола в трипольских жилищах, составляющее специфическую особенность племён, населявших днепровское Правобережье и Поднестровье. Стены жилищ строились из кольев и плетня, с обеих сторон обмазанного глиной. Крыша была двухскатной; вероятно крылась соломой.

В каждом доме находится одна или несколько печей, встречаются и открытые очаги. Печи и очаги иногда концентрируются в одной части дома, иногда же дом, делящийся на несколько помещений, в каждом из них имеет особую печь или очаг. Возле печей устраивались глиняные скамьи, тут же находятся зернотёрки и сосуды для хранения запасов. Трипольские дома иногда достигают значительной величины — 20 и более метров в длину. Они, очевидно, вмещали несколько семей, ведущих совместное хозяйство. В поселениях

(36/37)

такие жилища располагались по кругу, середина которого оставалась не застроенной и могла служить загоном для скота и местом для разного рода собраний жителей поселения.

Самую показательную особенность трипольской культуры представляет керамика, отличающаяся совершенством своего изготовления и пышностью орнаментации. Сосуды лепились без применения гончарного круга и хорошо обжигались в печах. Основным орнаментальным мотивом является вращающаяся вокруг сосуда спиральная лента, реже встречаются концентрические круги и овалы. Кроме нарезных и желобчатых линий для украшения сосудов применялась роспись. Ранняя расписная керамика трипольской культуры близко напоминает керамику трансильванских племён. Сходство, прослеживаемое даже в деталях, объясняется общностью происхождения и тесными связями между племенами той и другой территории.

Сами трансильванские племена развивались в постоянном общении с населением юга и юго-востока Европы. Поселения с характерной расписной керамикой на Мароше, на Дунае близ устья Моравы и в Фессалии отмечают основное направление культурного влияния Восточного Средиземноморья на варварское население юго-восточной Европы. Это влияние во многом определенно отличает юго-западные группы трипольских племен от среднеднепровских. Среднеднепровская группа не испытывала столь сильного влияния, как днестровская. В частности, в трипольских поселениях Приднепровья значительно меньше расписной керамики, чем в поднестровских местонахождениях. Тем не менее, основная линия развития и там и тут оказывается одной и той же.

Упадок и исчезновение блестящей трипольской культуры В.В. Хвойка связывал с появлением в западном Приднепровье нового народа, который хоронил своих покойников в скорченном положении под курганными насыпями. Подчинение носителей трипольской культуры этим пришельцам повело не только к застою в развитии культуры первых, но и к её упадку. Подобных же взглядов на причину исчезновения трипольской культуры придерживались и другие археологи, с тем лишь различием, что причину её крушения усматривали в движении нового народа не с востока, а с запада или с севера. Так, например, по Тальгрену конец трипольской культуре положило нашествие народов с севера, принесших с собою боевые топоры и шнуровую керамику. В действительности исчезновение трипольской культуры было результатом корен-

(37/38)

ного переворота в экономике и социальном строе варварского населения большей части Европы и значительной части Азии. В результате этого переворота охваченные им многочисленные племена перешли на новую, высшую ступень своего развития.

Весьма важным при этом является тот факт, что указанный переворот совершался не в виде изолированных процессов внутри отдельных племён, а одновременно охватил огромную территорию и протекал в условиях небывалой до сих пор взаимосвязанности и взаимопроникновения различных племенных групп. Главной его ареной, бесспорно, была обширная область, занятая культурами линейно-ленточной керамики, но в действие оказались вовлечёнными и некоторые соседние территории, население которых до этого времени вело особую жизнь, образуя свои особые области. Такой особой областью, например, была область так называемой мегалитической культуры северо-западной Европы или область, охватывающая северную лесную половину Европы с культурами ямочно-гребенчатой керамики. Обе эти области, если не целиком, то в значительной своей части со времени рассматриваемого переворота вошли в обширную систему культур боевого топора, получившую своё наименование по наиболее распространённому и характерному признаку — каменному полированному топору с отверстием для насаживания на рукоятку.

При всём своём своеобразии трипольская культура не представляла для своего времени исключительного явления. Это была только одна из локальных групп древней земледельческой культуры линейно-ленточной керамики, которая в наиболее восточном районе своего распространения получила особенно яркое развитие. Много общего с ней имеют культуры не только юго-восточной Европы, но и Европы центральной. Так, в бассейне Тиссы расцветает особая культура расписной керамики — тисская, а в области Моравы, Нижнего Ваача и прилегающего к ним течения Дуная — так называемая моравская или пильгарская культура, тоже характеризующаяся расписной керамикой. В более северных районах, в бассейне верхней Моравы и нижней Молдавы, по Эльбе на территории Средней Германии и вниз по Одеру в Силезии дальнейшее развитие культуры линейно-ленточной керамики несколько отличается от центрально-европейского. Распространённая здесь, так называемая, иордансмюльская культура, названная по поселению и могильнику близ Иордансмюля

(38/39)

в Силезии, не знает расписной орнаментации, но во всех наиболее существенных признаках она вполне аналогична другим культурам того же, что и она, «дунайского» происхождения.

В иордансмюльских местонахождениях часто встречаются фрагменты линейно-ленточной керамики; керамика, свойственная этой культуре, является лишь дальнейшим усовершенствованием ленточной. Вместе с тем иордансмюльская культура необычайно отчётливо показывает, как исчезают признаки старой, предшествующей культуры и создаются элементы новой, последующей. Постепенное изменение мест поселения и форм домостроительства, системы хозяйства, дальнейшее развитие керамики — всё это вплотную подводит иордансмюльскую культуру к новым культурным образованиям, которые объединяются под общим названием носсвитцской культуры (от местонахождения Носсвитц в Силезии).

Носсвитцская культура — следующая ступень в развитии иордансмюльской культуры. Она появляется на территориях, занятых перед тем иордансмюльскими и пильгарскими племенами и, кроме того, прослеживается в бассейне нижнего и среднего Одера и Вислы и ещё дальше на восток — в западных областях Белоруссии и Украины. Носсвитцские племена могли занять некоторые новые территории в результате расселения и освоения пустующих земель. Именно так они, вероятно, появились в границах Западной Белоруссии.

В наиболее ранних поселениях с моравской или иордансиюльской керамикой ещё сохраняются прочная осёдлость, неправильные комплексы жилых ям — остатки больших многоочажных домов-полуземлянок. Позже, особенно же в носсвитцских поселениях, мы имеем дело или со скоплениями культурных остатков на дюнах, или с поселениями на плато, состоящими из одноочажных жилищ, иногда частично углублённых в землю, с надземной частью на столбах. Увеличивающееся значение скотоводства в это время привело уже к определённому изменению образа жизни. Постоянные поселения на возвышенностях сочетаются с кратковременными стоянками пастухов в речных долинах.

Параллельный процесс изменения хозяйства и всей культуры в области трипольской культуры представлен рядом интересных поселений. Трипольские черты в них сохранились только частично, их вытесняют новые элементы материальной культуры. Эта серия местонахождений выражает самый процесс превращения трипольской культуры в новое культурное образование. В этих поселениях прежде всего обращает на

(39/40)

себя внимание полное отсутствие столь характерных для классического Триполья домов с обожжёнными глиняными полами. В некоторых случаях они частично заменяются каменными кладками, в других очажными углублениями, в третьих, наконец, всё жилище получает вид полуземлянки. При этом в большинстве случаев господствуют небольшие одноочажные жилища, лишённые всяких признаков парно-семейного деления, что, вероятно, связано с распадением характерной для раннего Триполья матриархальной семейной общины на отдельные парно-семейные хозяйства.

Земледелие к этому времени теряет прежнее преобладающее значение в хозяйстве, что получает отражение не только в составе орудий производства, но и в изменении местоположения поселений. Позднейшие трипольские поселения часто встречаются на дюнных песчаных всхолмлениях нижних надлуговых террас. Основной причиной такого изменения мест обитания была возросшая потребность в пастбищах для увеличивающегося количества домашнего скота. По той же причине происходит постепенное распространение трипольского населения на юг и север. Особенно значительным было продвижение пастушеских трипольских племён на юг, за границу лесо-степной полосы, в область причерноморских степей.

Одновременно с превращением земледельческой трипольской культуры в культуру пастушескую, в западных областях Украины и на огромной территории верховий Эльбы, Одера и Вислы выделяется группа местонахождений, в которых, в противоположность плоскодонным, острорёберным горшкам и кувшинам носсвитцской культуры, появляются особого вида круглодонные сосуды с двумя небольшими ушками, носящие название «шаровидных амфор». Их происхождение от носсвитцских форм очевидно. Вместе с тем они характеризуют иной, сравнительно с носсвитцскими поселениями, уклад своих обладателей. Шаровидные амфоры связываются с местонахождениями в лесистых нагорьях или на речных прибрежных дюнах, весь комплекс которых говорит о преобладающем значении в хозяйстве этого населения скотоводческого производства и охоты. Формы связанной с этими местонахождениями керамики отражают глубокие отличия употреблявшего её населения от осёдлых земледельцев лёссово-чернозёмных плато.

Несколько позже, но всё ещё в пределах первой половины второго тысячелетия до н.э., формируется культура, охватывающая ещё более обширную территорию. Это так называемая культура шнуровой керамики, характеризуемая не только

(40/41)

особыми типами керамики, но и специфическим оружием и особыми формами погребений. Вместе с этой культурой на всей громадной территории её распространения устанавливается поразительное культурное однообразие, в котором тонут локальные различия.

Вопреки различным гипотезам относительно места происхождения шнуровой керамики и путей её распространения в разных направлениях надо считать несомненным, что она в сходных формах возникает в разных местах вполне самостоятельно. Формы сосудов отвечают потребностям пастушеского быта, а орнаментация оттисками шнура отражает развитие прядильных и ткацких навыков, вполне естественных в условиях овцеводческого хозяйства. Конечно, вместе с тем надо учесть и усиливающиеся связи между различными племенами, обусловленные подвижностью пастушеского населения.

Бо́льшая часть материалов, характеризующих культуру шнуровой керамики, происходит из могил; поселения с трудом и в редких случаях связываются с этой культурой. Могилы обычно группируются в маленькие кладбища или даже выступают в виде одиночных, разбросанных погребений.

Формы погребений культур линейно-ленточной керамики очень плохо известны. Во всяком случае, имеются и трупоположения в скорченном виде, и трупосожжения, при чем [причём] могила нередко устраивалась вблизи жилищ и даже в самих домах, в полу хижины. В больших могильниках, вроде иордансмюльского, покойники помещались в ямных могилах, в некоторых случаях обложенных большими камнями. В могилах наблюдается красная краска и встречаются совместные погребения (мужчина, женщина, ребенок). В бассейне Эльбы и Салы характерны индивидуальные или коллективные погребения в могилах мегалитического или полумегалитического типа. Преобладают каменные ящики под курганами или врытые в землю; погребения часто разделены поперечными плитами, как это обычно имеет место в Скандинавии и в крытых галереях в области Сены. Культура шаровидных амфор, как правило, связывается с погребениями в подземных кистах (ящиках) из больших каменных блоков или тонких плит. Ящики маленькие, но содержат иногда несколько скелетов. Впрочем, в Чехии шаровидные амфоры найдены исключительно в ямных могилах. Плоские ямные могилы известны и в других местах, например, в Познани, Бранденбурге. В некоторых случаях в них погребены остатки сожжённого покойника, хотя обычно они содержат трупоположения в скорченном виде.

(41/42)

Обычным погребением культуры шнуровой керамики также было трупоположение в скорченном виде под курганом, хотя всюду наряду с ними встречаются и плоские могилы. Сама могила в обоих случаях может представлять собой или простую яму или каменный ящик.

В области трипольской культуры ранние погребения столь же мало известны, как и для культуры линейно-ленточной керамики вообще. Недавно на дюне близ Софиевки Переяславльского района открыт бескурганный могильник с безурновыми и урновыми захоронениями остатков трупосожжений поздне-трипольского времени. Полное трупосожжение как с урновым, так и с безурновым захоронением, в сочетании со скорченным трупоположением имеется в курганах у с. Колодистого Киевской области. Случаи трупосожжений имеются и в других местах, но наиболее характерными для позднего Триполья являются усатовские курганы близ Одессы, где покойники клались в скорченном положении и иногда обсыпались красной краской. Могилы нередко устраивались в виде каменных ящиков и обводились одной или двумя циркульными кладками из камней (кромлехи).

В Среднем Приднепровье и Западной Украине в послетрипольское время распространяются курганы с погребениями как в виде скорченного трупоположения, так и полного или частичного сожжения. По своему характеру погребения этих областей занимают промежуточное положение между могилами, свойственными, с одной стороны, Средней Европе, а с другой — степному и лесостепному Северному Причерноморью. Здесь встречаются не только распространённые на западе трупосожжения и каменные ящики, но и типичная западноевропейская керамика: узкогорлые шаровидные амфоры, широкогорлые кубки, кувшины с широкой ручкой и т.п. Интересно, что эта керамика иногда в одном и том же погребении сочетается с типами, распространёнными к востоку от Днепра. Так, например, в Янковичах (Уманьщина) в древнейших курганных погребениях найдены кубки с небольшим дном и сходные с ними яйцевидные остродонные сосуды, обычные для так называемой ямной культуры Северного Причерноморья.

Типичными для Среднего Приднепровья являются курганы с погребениями в ямной могиле, перекрытой деревянным настилом, иногда опирающимся на специальные столбы. Стены и пол могилы обмазываются глиною или известью, под скелетами находятся следы растительной подстилки. Покойники

(42/43)

полагались в скорченном виде и часто густо обсыпались красной краской, что в особенности характерно для восточных причерноморских могил и редко встречается на западе. При погребённых в некоторых случаях находятся каменные (нередко кремнёвые) топоры, в том числе типа боевых секир, кривые кремнёвые ножи для свежевания туши убитого животного, наконечники стрел и копий и другие мелкие кремнёвые орудия. Среди украшений нередки ожерелья из зубов диких животных или костяных бус. Металлические предметы находятся редко. Чаще всего это украшения — серьги из спирально закрученной проволоки, круглые бляшки с дыркой посредине, а из предметов вооружения — кинжалы или ножи. В общем могильный инвентарь характерен для охотников и пастухов с воинственными наклонностями, но с ещё зачаточной социально-экономической дифференциацией.

О том же говорит и керамика средне-днепровских погребений. Наряду с плоскодонными сосудами типа горшков и кубков распространяются сферические или даже круглодонные сосуды, напоминающие, с одной стороны, усатовские типы, а с другой — «шаровидные амфоры» более западных областей. Вместе с ними находятся и упомянутые уже сосуды с яйцевидно заострённым дном, примыкающие к степным, «восточным» формам.

Наличие в поднепровских курганах признаков культуры шаровидных амфор и шнуровой керамики служит основанием для распространённой в западноевропейской археологии гипотезы о крушении трипольской культуры в результате нашествия северных «индогерманцев».

С другой стороны, сходство форм погребения и погребального инвентаря поднепровских курганов с восточно-заднепровскими, при сохранении в первых некоторых традиций трипольской культуры, дало повод В.В. Хвойке считать, что земледельческое трипольское население было подчинено явившимися из степей кочевниками. И тот и другой взгляд имеют совершенно бесспорные археологические основания, но в свете вышеизложенного понимания хозяйственной и социальной эволюции трипольской культуры оказываются решительно неприемлемыми. Культура поднепровских курганов, ставшая на место трипольской культуры, явилась закономерным выражением радикальных перемен в хозяйственном, бытовом и социальном строе местного поднепровского населения, совершавшихся одновременно и параллельно с аналогичным процессом в Средней Европе, что, однако, не исключает смеше-

(43/44)

ния потомков трипольского населения с пастушескими племенами запада и востока.

IV

До недавнего времени в среде отдельных учёных был распространён взгляд, согласно которому этническая общность не имеет ничего общего с родством по происхождению и возникает как выражение общности материальной и духовной жизни связанных между собою племён. По этому взгляду, автором которого является Н.Я. Марр, этническая общность — результат схождений и скрещений, т.е. независимого возникновения одинаковых признаков, в том числе и в языке, у различных по происхождению племён и взаимодействия этих племён между собой. С этой точки зрения славяне могли появиться в разных местах и на различной этнической основа. С этой точки зрения возникновение пастушеского хозяйства с его однородной культурой в разных областях могло связываться с возникновением обширных этнических общностей, качественно отличных от предшествующих этнических состояний, причём переход к этому новому качеству был не эволюционным, а скачкообразным, «взрывом».

Теоретически учение Н.Я. Марра о развитии языка и этноса базировалось на ошибочном, немарксистском представлении о надстроечном характере языка. Исходя из этого, Н.Я. Марр полагал, что язык в своём развитии проходит ряд стадий, различных грамматических состояний, соответствующих этапам развития экономической и социальной жизни.

И.В. Сталин в своих замечательных статьях «Относительно марксизма в языкознании», «К некоторым вопросам языкознания. Ответ товарищу Е. Крашенинниковой» и «Ответ товарищам» показал, что язык «коренным образом отличается от надстройки», что «Язык порождён не тем или иным базисом, старым или новым базисом, внутри данного общества, а всем ходом истории общества и истории базисов в течение веков» ¹. [1]

В свете этого, нового для советской науки, подлинно марксистского определения языка полностью вскрывается теоретическая порочность и ряда других положений Н.Я. Марра об языке и этносе, в первую очередь положения о клас-

(44/45)

совости языка. Если язык не надстройка, если он орудие общения всего общества, он не может быть классовым.

Настаивая на классовости языка, сторонники Н.Я. Марра отожествляют и смешивают язык с культурой. «Между тем, культура и язык — две разные вещи. Культура может быть и буржуазной и социалистической, язык же, как средство общения, является всегда общенародным языком и он может обслуживать и буржуазную и социалистическую культуру» ¹; [2] «…культура по своему содержанию меняется с каждым новым периодом развития общества, тогда как язык остаётся в основном тем же языком в течение нескольких периодов, одинаково обслуживая как новую культуру, так и старую» ². [3]

В свете сталинского положения о ненадстроечном характере языка рушится и теория стадиального развития языка Н.Я. Марра. Учение о стадиальном развитии языка выставляется последователями Н.Я. Марра как наиболее очевидное доказательство марксистского характера так называемого «нового учения о языке» Н.Я. Марра. «Это, конечно, не верно, — говорит по этому поводу И.В. Сталин, — ибо трудно найти что-либо марксистское в этой теории». ³ [4] «…глубоко ошибочно думать, что развитие языка происходило так же, как развитие надстройки: путём уничтожения существующего и построения нового» ⁴. [5] И дальше: «Марксизм не признаёт внезапных взрывов в развитии языка, внезапной смерти существующего языка и внезапного построения нового языка». ⁵ [6] «Марксизм считает, что переход языка от старого качества к новому происходит не путём взрыва, не путём уничтожения существующего языка и создания нового, а путём постепенного накопления элементов нового качества, следовательно, путём постепенного отмирания элементов старого качества». ⁶ [7]

Таким образом И.В. Сталин разрушил основные устои так называемого «нового учения о языке», теории Н.Я. Марра, которая до сих пор выставлялась единственной научной марксистской теорией происхождения и развития

(45/46)

языка. И.В. Сталин просто и убедительно показал, что эта теория построена на неверных теоретических предпосылках, не имеющих ничего общего с марксизмом, что эта теория — не марксистская.

Замечательной чертой критических выступлений И.В. Сталина является соединение с собственно критикой положительных, позитивных высказываний по затронутому вопросу. Он не только разрушает ту или иную несостоятельную, ошибочную, вредную теорию, но взамен её выдвигает и своё обоснованное построение. Так и в данном случае: освобождая наше языкознание от ошибок Н.Я. Марра, товарищ Сталин даёт ряд в высшей степени ценных указаний относительно языка и его истории, которые несомненно лягут в основу советского, подлинно марксистского языкознания и будут с пользою применены в разработке ряда других исторических наук.

Для нашей темы в особенности важно указание товарища Сталина на глубокую древность современных языков. «Надо полагать, — замечает он, — что элементы современного языка были заложены ещё в глубокой древности, до эпохи рабства». ¹ [8]

Надо думать, что в соответствии с этим и славянские языки существовали с древнейших времён. Выше мы показали, что при всём различии в культурной истории Поднепровья и Повисленья обе эти области были славянскими ещё с предскифского времени в одном случае, и с лужицкого — в другом. За весь период с указанного времени археологические материалы не дают никаких оснований для гипотезы о появлении славян в Приднепровье в результате переселения с Повисленья. Сложение этнической общности у населения этих областей относится, следовательно, к более древней поре.

Временем распространения славян на обе указанные области — Повисленье и Приднепровье — мог быть период возникновения и господства пастушеского скотоводческого хозяйства, представленный в археологии культурами шаровидных амфор и шнуровой керамики. Именно в это время к потомкам старого трипольского населения Приднепровья прибавились новые этнические группы как с запада, так и с востока. Скотоводческое пастушеское хозяйство вызвало небывалую подвижность населения и вело к самым разнообразным смешениям между племенами. Возникновение курганной культуры Приднепровья не только не означало разрыва

(46/47)

культурных связей Украины с Прикарпатьем и вообще с западом, как кажется В.В. Хвойке, а наоборот, привело к углублению и расширению этих связей, так как трипольское население Украины впитало в себя какие-то группы западного происхождения. Уже культура каменных ящиков Волыни представляет собой один из позднейших вариантов культуры шаровидных амфор, охватывавшей значительную часть Польши. Через верхнюю Вислу в северную Подолию, южную Волынь и в среднее Приднепровье проникали группы пастушеского населения с культурой шнуровой керамики западно-польского, чехо-моравского и силезского типов, способствуя однородности культуры к западу и востоку от Вислы. Близкое родство шнуровой керамики Киевщины, Волыни и Галиции со шнуровой керамикой той части Западной Польши, где образовалась долужицкая культура, является одним из наиболее очевидных свидетельств общности основы у славянского населения этих областей. Близкое генетическое родство с культурой шнуровой керамики представляет тжинецкая культура на Сане и Буге, в свою очередь теснейшим образом связанная с лужицкою культурою.

Таким образом, этническая общность Приднепровья и Повисленья может восходить ещё к концу энеолита и началу эпохи бронзы, ко времени широкого распространения пастушеского хозяйства. Свойственный этому хозяйству тип культуры, как мы видели, явился вполне закономерно из культур линейно-ленточной керамики, и нет ничего невероятного в том, что ядро славянского этноса существовало ещё в неолитическую эпоху в рамках примитивно-земледельческих культур.

По этому поводу можно было бы заметить, что не только западная культура линейно-ленточной керамики порождает пастушескую культуру шнуровой керамики, но что такой же процесс независимо совершался на основе культуры трипольской. Спрашивается, почему же не выводить приднепровских славян из трипольской культуры? Выше уже указывалось на близкое сходство трипольской культуры с культурами северной части Балканского полуострова, где позже исторические источники знают не славянское, а фракийское население. Ввиду прямых генетических связей фракийской культуры с культурой расписной керамики естественно предположить, что и трипольская культура, как часть культуры расписной керамики, была культурой не славянской, а фракийской. Только с внедрением новых этнических элементов с запада фракийское население Приднепровья ославянилось, хотя и по-

(47/48)

сле этого, уже в скифское время, ещё сохраняло этнографическое сходство с фракийскими племенами и сознание близкого родства с ними по происхождению.

Возникновение пастушеского хозяйства было обусловлено значительным изменением климата в сторону большей засушливости. В это время понижается уровень озёр и рек; разливы последних не покрывают пойм, и в их границах на древнем аллювии образуется мощный почвенный горизонт; болота зарастают лесами, следы которых сохранились в торфяниках в так называемом пограничном горизонте в виде стволов и пней. Густые леса, перед этим, в период влажного атлантического климата, покрывавшие Европу, разрежаются и в значительной своей части сменяются степной растительностью; граница леса и степи далеко отодвигается на север и запад. Пастушеское скотоводческое хозяйство в связи с этим распространяется на области, которые до этого были заняты редким охотничье-рыболовецким населением, группировавшимся по берегам рек и озёр и представленным в археологии культурами ямочно-гребенчатой керамики. В неолите эти культуры были распространены от южной Прибалтики до Урала по всей северной половине Восточной Европы. Культура индивидуальных погребений восточной Прибалтики и фатьяновская культура среднерусских областей как раз и представляют собой пастушеские племена, занявшие в период максимальной засушливости климата (ксеротермии) обезлесевшие речные водоразделы и возвышенности, тогда как старое рыболовецко-охотничье население этих областей ещё продолжало прежний образ жизни и сохраняло старую свою культуру в лесистых низинах и речных долинах.

Пастушеское население Восточной Прибалтики и Средней России, известное по небольшим могильникам с захоронениями в скорченном виде, сопровождаемыми полированными боевыми топорами и керамикой с округлыми формами, было, по крайней мере в основном, не местного происхождения: оно передвинулось сюда из более южных и юго-западных областей. По всей видимости, именно с этим населением сюда явился индо-европейский этнический элемент, в частности в виде летто-литовцев и славян.

С началом современного климатического режима, где-то около начала первого тысячелетия до н.э., пастушескому хозяйству эпохи бронзы в центральных областях нашей страны пришёл конец. Лесная растительность вновь начала распространяться к югу, и граница леса и степи вновь продвинулась

(48/49)

ближе к Чёрному морю. Сопровождались ли эти геофизические изменения перемещением населения, остаётся не вполне ясным. Наступление степей, к северу вызвало передвижение части населения с культурой ямочно-гребенчатой керамики к Белому морю, на имело ли место возвращение этого северного населения вместе с отступанием степи — до сих пор остаётся не установленным. Может быть и того старого охотничье-рыболовецкого населения, которое в засушливый период оставалось в лесистых низинах и долинах больших рек средней полосы СССР, оказалось достаточным для того, чтобы поглотить некоторую часть пришлого пастушеского населения, утратившего свою особую хозяйственную основу, и в результате слияния традиций своей собственной культуры с культурою ассимилированных племён создать новую культуру лесной полосы, известную по так называемым дьяковым городищам.

Однако значительная часть пастушеского населения и в новых геофизических условиях сохранила свою этническую самобытность и явилась основой для образования летто-литовских и северных восточно-славянских племён. Можно допустить, что первоначальные различия между летто-литовцами и славянами на протяжении от восточного побережья Балтийского моря до бассейна верхней Волги были слабо выражены, что лишь позднейшая консолидация этих племён, в особенности населения Белоруссии в верхнем Приднепровье в тесной связи со славянскими племенами Повисленья и среднего Приднепровья, привела к этническому разграничению между летто-литовцами и славянами.

Вопрос о происхождении северной — белорусской и великорусской части восточных славян ещё очень слабо изучен. В последние годы этим вопросом занимался П.Н. Третьяков. В своей книге «Восточно-славянские племена», изданной в 1948 году, П.Н. Третьяков связывает появление славян в верхнем Приднепровье с движением гуннов, якобы оттеснивших славян из среднего Приднепровья и Прикарпатья к северу. В качестве археологического доказательства этого положения он ссылается на появление в IV-V вв. на Сейме, Десне, в верхнем Приднепровье и в верховьях Оки черной посуды с вылощенной поверхностью, почти не отличающейся от посуды полей погребений на среднем Днепре.

Однако это доказательство не выдерживает серьёзной критики; лощёная посуда II-IV вв., т.е. предгуннского времени, делалась в среднем Приднепровье, как правило, на гон-

(49/50)

чарном круге, тогда как «подражания» ей в центральных областях нашей страны изготовлены от руки. К тому же формы этой посуды в центральных областях стоят ближе к более ранней и тоже лепной керамике зарубинско-корчеватовского типа, чем к предгуннской посуде Черняховского могильника. Если бы появление лощёной керамики на севере действительно было следствием передвижения туда населения из среднего Приднепровья, мы вправе были бы ожидать перемещения вместе с ним ремесленного керамического производства на гончарном круге и характерных для этого производства форм посуды.

Верхнеднепровская группа славянского населения, представленная в археологии могильниками с трупосожжениями типа полей погребений, отличающимися от среднеднепровских, прежде всего, своими миниатюрными размерами, появилась не в результате передвижения туда славян со среднего Днепра под давлением гуннов, а, несомненно, много раньше. К тому же всё, что мы знаем о так называемых миниатюрных полях погребений, не дает оснований связывать их только со средним Приднепровьем. Пока ещё очень слабо, но всё же прослеживаются связи Белоруссии с южной Прибалтикой и Повисленьем, с областью ящично-подколпачных погребений. Миниатюрные поля погребений, следовательно, могли возникнуть и вне связи со средним Приднепровьем, но в условиях тесного общения с лужицко-поморской культурой.

Связь с основным славянским массивом верхнеднепровского населения должна была явиться в результате существенных перемен в хозяйстве этого населения. Оторванное от основных средиземноморских, среднеевропейских и атлантических путей, по которым в древности совершался культурный и торговый обмен, лишённое собственных рудных месторождений, верхнеднепровское население развивалось замедленными темпами, вплоть до начала н.э. сохраняя неолитический облик своей культуры. Настоящий железный век здесь начинается не раньше первых веков н.э. Только в это время у здешнего населения появляется железный топор, пригодный для расчистки пашни из-под леса. Это и есть время, когда в Белоруссии развивается земледельческое хозяйство, на базе которого и происходит культурное сближение с областями древнего земледелия — с основным славянским массивом.

Окрепшее в результате этих связей и хозяйственных успехов славянское население верхнего Приднепровья начинает активно воздействовать на своих соседей, довольно быстро

(50/51)

ассимилируя летто-литовские племена, остатки которых в центральных областях России дожили до XII-XIII вв., и расширяясь до пределов, в которых его застаёт русская летопись.

Итак, и в верхнем Приднепровье славянский элемент — очень раннего происхождения. Вместе с тем надо полагать, что славянские языки в то время были ещё близко сходны с языками соседних лингвистических групп — фракийской и летто-литовской, чем и объясняется, с одной стороны, лёгкость поглощения славянами фракийского населения Приднепровья и Приднестровья и летто-литовского в средней полосе нашей страны и, с другой, трудность разграничения восточных славян от фракийцев.

Касаясь вопроса об языковом смешении или скрещивании, которому Н.Я. Марр придавал решающее значение в развитии языков, И.В. Сталин замечает, что при этом не получается нового языка. «На самом деле, — говорит товарищ Сталин, — при скрещивании один из языков обычно выходит победителем, сохраняет свой грамматический строй, сохраняет свой основной словарный фонд и продолжает развиваться по внутренним законам своего развития, а другой язык теряет постепенно своё качество и постепенно отмирает». ¹ [9] Скрещиваясь с соседними племенами и ассимилируя их, славяне пополняли словарный состав своих языков за счёт других языков, что обогащало и усиливало славянские языки.

В вопросах происхождения и древнейшей истории славян ещё много неясного, предположительного, спорного. В этой области необходима ещё длительная, упорная работа представителей различных областей знания: и языковедов, и археологов, и историков, и этнографов, и антропологов. Только путём пытливых исследований всей совокупности имеющихся данных, на основе диалектико-материалистического метода, руководствуясь мудрыми указаниями товарища Сталина, можно справиться с этой сложной и трудной, но в то же время и весьма важной проблемой.

[1] ¹ И. Сталин. Марксизм и вопросы языкознания. Изд. «Правда», 1950 г., стр. 5.

[2] ¹ И. Сталин. Марксизм и вопросы языкознания, изд. «Правда», 1950 г., стр. 16.

[3] ² Там же, стр. 18.

[4] ³ Там же, стр. 23.

[5] ⁴ Там же, стр. 22.

[6] ⁵ Там же, стр. 23.

[7] ⁶ Там же, стр. 24.

[8] ¹ И. Сталин. Марксизм и вопросы языкознания, изд. «Правда», 1950 г., стр. 22.

[9] ¹ И. Сталин. Марксизм и вопросы языкознания, изд. «Правда», 1950 г., стр. 25.

наверх